<< Главная страница

Глава вторая




Прошло не то четыре, не то пять лет. Получилось так, что в этом соборе я и стал работать.
Первое, с чем я познакомился, придя туда, был церковный чердак. В самый день моего поступления меня свела туда заведующая хранением. Дело в том, что на чердаке этом уже года три стояло несколько заколоченных ящиков с караханидскими (XI век!) черепками, и заведующей, девушке еще очень молодой, но хозяйственной и бережливой - ее звали Клара Фазулаевна, - страшно хотелось, чтобы я из них слепил хотя бы с десяток сосудов. Уж больно хороши были эти черепки - блестящие, новешенькие, разноцветные: и небесно-голубые, и черно-зеленые, и какие-то шоколадные.
"Понимаете, - умильно говорила она мне, - ведь тут все, все осколочки целы, и даже свой номер на каждом осколочке, тут только руки приложить". Руки я к черепкам прикладывать не стал, но на чердак полез и с тех пор туда зачастил.
Чердаки - моя слабость. Я их люблю и понимаю с детства. Когда мне было лет десять, мы жили в Москве в большом хмуром пятиэтажном доме, и самое лучшее в нем был чердак. Каждый день несколько часов я проводил там. Было страшновато, тихо и хорошо. Стояли необычайные вещи, каких на земле нет, - оленьи рога, поросшие мохнатой пылью, разбитый аквариум, чучело совы. Порой из старого умывальника показывалась морда огромной плюшевой крысы, и я замирал от восторга. Незнакомый кот, чудесный и рыжий, вдруг появлялся у слухового окна - стоял гордый, прямой и подтянутый и смотрел на меня. Как он не походил на тех худых, шершавых и умильных попрошаек, которых мне не разрешалось брать на руки. В щелях и застрехах пищали воробьята, и, если встать на цыпочки, можно было достать целую горсть их, страшно горячих, трепещущих, влажных. Внизу ничего этого, конечно, не было.
Но музейный чердак, по совести, был самым необычным из всех, которые я видел. Там лежали черепа. Представьте себе, вы по узенькой темной лесенке, как на колокольню, взбираетесь наверх, согнувшись, чуть не на животе протискиваетесь в узкую дыру, и сразу - желтоватый рассеянный свет, тишина, какие-то острые, хрупкие звуки - не то балка треснула, не то птица села на крышу, - запах земли и смолистых бревен. А под ногами черепа - целая верещагинская пирамида черепов. Сколько их тут было! Черепа длинные и круглые, черепа клыкастые и совсем беззубые, черепа рогатые и безрогие, черепа птичьи и звериные, черепа на полу, в фанерных ящиках, на балках и прямо под ногами. И кто только не сложил тут свою вольную голову! Рядами лежали архары с узорчатыми зубами, поодаль от них - тигры с коварными, по-кошачьи узкими и косыми глазницами, в углу - волки, тоскливые, длинные, свирепые собачьи морды. Их да еще кабанов здесь было больше всего. Отдельно лежало несколько медвежьих черепов - лобастых и скуластых. А на балке, прямо перед входом, как две пики, торчал турий череп. Под ним в ящике из-под сигар я нашел клык пещерного медведя. Я долго вертел его в руках. Это было самое настоящее орудие убийства - массивное, щербатое, свирепо изогнутое, как сапожный нож или ятаган для вспарывания животов. От него так и веяло одиночеством каменного века. Совсем недавно я прочитал исследования одного ученого немца. Пещерный медведь, пишет этот немец, не заслужил своей свирепой репутации. Это было смиренное травоядное животное; и даже так - это было самое первое животное, прирученное человеком. Еще не родился в волчьей норе тот щенок, от которого пошли собаки, а медведь уже ворочался и порыкивал в каменной нише, куда его запер человек.
"Грузное травоядное животное, проводящее треть своей жизни в зимней спячке, - пишет исследователь, - должно быть, было для человека чем-то вроде кладовой. Ощутив голод, достаточно было пойти по подземной галерее, найти нишу и угостить (!) медведя по голове (нет, представляете себе, как это выглядело!). Наш предок поступал почти так же, как современный человек, идущий в хлев, чтобы зарезать свинью".
Не знаю, не знаю! Все, конечно, может быть: и человеческие и звериные репутации одинаково неустойчивы. Вот прочел я однажды в специальной литературе, что горилла - смиренное, добродушное животное и ее обожают жители Конго, что страшная зубастая рыба, способная за десять минут обглодать до костей вола, никогда не нападает на человека, что пещерный лев был полосатым, как тигр, и вообще был тигром, а не львом. Даже Джоконда, говорят, не Джоконда, а портрет какой-то куртизанки (только куда же тогда девать ее знаменитую улыбку?!). Что ж, может быть, по этой логике и пещерный медведь тоже не медведь, а что-то вроде допотопной свиньи. Но, по совести говоря, когда я вспоминаю этот желтый разбойничий клык и чувство, с которым его вертел, подбрасывал и взвешивал на ладони, мне не верится немецкому ученому. Нет, это-таки был медведь, и клыки у него были медвежьи, людоедские! Я долго таскал его в кармане, подумывая даже, а не просверлить и не сделать ли из него талисман, но потом добросовестность взяла свое, и я опустил его обратно в ящик. Так, наверное, он лежит там и по сегодня.
На чердаке было очень жарко и душно. Воздух здесь стоял неподвижной болотной заводью. Свою долю тепла испускало все - еловые стропила, крыша, черепа, пол. Пол-то особенно. На добрый метр он был устлан голубиным пометом. Это мне казалось необъяснимым. Голубей ведь в городе нет, так откуда же взяться их помету? Никто этого не знал. Молодые не интересовались, а старики не помнили. И вот однажды музейный столяр все-таки рассказал мне о верненских голубях. Это был высокий кряжистый старик - пьяница и матерщинник, в промасленной тельняшке, заляпанной краской. Тридцать лет он прослужил в соборе и многое видел: видел он и то, как улетели голуби.
Помню, сидит он перед печуркой, мешает в консервной банке щеточкой черный вонючий клей и не торопясь говорит сварливым голосом:
- Голуби! Ты меня об них спрашивай, кроме меня, никто ничего не может помнить. Ты знаешь ли, сколько их тут было? Фатальоны! (Была у него такая счетная единица - тысячи, миллионы, фатальоны.) Я этих голубей очень хорошо помню. Батюшка раз за краской меня спосылал на чердак - новый иконостас мы делали, так золото понадобилось. Залез туда я - как они взлетят! Как крыльями засвистят! Ну! Сразу стало темно! Закричал я: "Кыш вы туда-то!" - и сорвал голос. Пылью задавился, кашляю, давлюсь, ничего не вижу. Одна пыль в роте да они свистят крыльями. И все меня по лицу, по лицу, по лицу! Вот ведь сволочи! Вылез я кое-как и бежать. Да как приложусь ногой о ступеньку, чуть не до кости коленку просадил. Прилез вниз в пуху и пыли, все лицо заляпанное, стою и ничего не соображу. Поп меня увидел, как грохнет: "А краска-то где?" А какая там краска? Я еле дух перевожу. "Там, говорю, у голубей ваших, мать ихнюю так..." Грохочет: "Ты что ж, говорит, голубей испугался, что они тебе, такой дубине, исделать могут?" - "Что? А сбросить вниз в лучшем виде". Совсем зашелся. "Да что это тебе, говорит, орел или ястреб? Это же, говорит, голубь, голубица, Христова птица, про них в писании сказано: "Не злобивы, яко голуби". Полезай сейчас обратно, вон художник стоит ждет". - "Нет, говорю, ваше преподобие, не полезу! И ты мне про птицу-голубицу не толкуй. У Христа особые голуби были, белые, вон что над алтарем или что по крышам ваши сынки-балбесы метлой гоняют, а это, говорю, сволочь необузданная..." Так и не полез, потом уж сам художник лазил. Не знаю уж, как он там с ними...
- А улетели-то они как? - спросил я.
- А улетели они вот как, - ответил он, прихватил тряпкой консервную банку, снял с огня и поставил на стол. - В один час собрались стаей, погуркали-погуркали между собой, взвились, сделали круг над собором и улетели. Весь город смотрел. Вон туда улетели! - Он махнул рукой к горам. - Все садами, садами летели, а дальше - в лес и в горы. Мой сосед заинтересовался, поскакал за ними, я потом его спрашивал. "Куда делись, говорит, окончательно сказать не могу, я их ночью потерял. Они чем дальше, тем все ниже летели, потом кто послабже на яблоньку, на траву стал садиться. Ну, а стая-то, конечно, та дальше летела". Так и скрылись. Вот как они улетели, никто этого не помнит, один я помню.
И сколько потом я ни спрашивал старожилов, сколько ни толковал с местными краеведами, никто ничего прибавить не смог. Вчера их около собора было тысячи, а сегодня посмотрели - ни одного нет. Я и раньше слышал о чем-то подобном. Какая-то таинственная сила иногда вдруг поднимет, взметнет с места какое-нибудь мелкое зверье и гонит, гонит его на новое место. Начинают, например, идти белки. Идут, идут, идут. Идут десятками, сотнями тысяч. Прыгают по сучьям, карабкаются по стволам, ковыляют по земле. Никого не боятся, ничего не видят. Поле так поле, улица так улица - им все дорога. Идут напролом в какую-то только им известную сторону. Так, говорят, в старом Петербурге со Щукина двора однажды двинулись крысы. Было их не сотни тысяч, а миллионы. Шли среди бела дня посередине мостовой. Вставали трамваи, шарахались и неслись, как от волков, хрипящие лошади - крысы все шли." Пересекли несколько улиц, дошли до Невы и как в землю канули. Было такое же и с альпийскими пеструшками. Но птицы, но сизари...
Я думал об этом, сидя на чердаке и разбирая черепа, - волк к волку, тигр к тигру, кабан к кабану.
Однако на чердаке я бывал только изредка. Разборка черепов не входила в мои прямые обязанности. Все служебное время я сидел у себя в "археологическом кабинете". Так называлась обширная светлая комната на хорах собора. Над этой давнишней надписью кто-то намалевал другую: "Хранитель древностей", а еще кто-то прибавил: "И ходить к нему строго воспрещается", а третий просто прибил жестянку - череп и две кости. Я часто думал: что здесь было раньше? Регент ли в ней занимался с хором, божественные предметы сюда стаскивали или еще что? Комната мне не нравилась: было в ней жарко и душно, а главное - высоко, попробуй полазай сюда с полным беременем камней да железа. А камней у меня было много. Почти все экспонаты были камни. Ведь древнее Семиречье - это не античное поселение. Это там амфоры, терракота, камеи, черно-красные вазы - здесь же серые глыбины с надписями, выбитыми железом, каменные болваны, чудовищные бронзовые котлы, которые не повернешь и не подвинешь, светильники на железных козлиных ногах, каждая нога по центнеру. Всего этого у меня собралось столько, что негде было сидеть. Середину "кабинета" занимала огромная стеклянная витрина с надписью: "Индустрия каменного века". Когда-то эта "индустрия" стояла в самом музее. Теперь ее перетащили ко мне, и она сразу забила всю комнату. Места осталось - только для мраморного столика на тонких железных ножках - такие стоят в пивных - да двух стульев.
Придя сюда, я прежде всего решил навести порядок. Заперся и стал все разбирать. Щиты - в одно место, ящики с камнями - в другое, бронза и монеты (монеты лежали в сумках) - от екатерининских пятаков до римских динариев и серебристых чешуек с арабскими надписями - в третье и четвертое. Одно это заняло у меня больше месяца. И тут, на ходу, только на одну минуту открывая и захлопывая ящики, я увидел, какое богатство накопили здесь мои предшественники.
А предшественники у меня были знатные. То и дело, например, попадалась фамилия Кастанье. "Из сборов Кастанье", "Из коллекции Кастанье", "Описано Кастанье", "Смотри рисунок в монографии Кастанье" и так далее. Этим человеком я заинтересовался уже намного позже. Тогда же мне просто было от него некуда деваться. Сколько он насобирал камней! И там Кастанье, и тут Кастанье, и везде один и тот же Иосиф Антонович Кастанье - "ученый секретарь Оренбургской архивной комиссии" (так он подписывался под своими статьями). "Преподаватель французского языка в Оренбургской гимназии" (так в одной строчке сообщил о нем Венгеров). Этими титулами, пожалуй, исчерпывается и все, что я о нем знаю. Дай только ли я один? И никто ничего не знал о Кастанье. Много позже мне пришлось просмотреть с добрую сотню словарей и библиографических справочников, я ни в одном из них не нашел упоминания о нем. Так я и не знаю, когда он родился, когда умер и даже какая цена его книгам. Знаю только, что был он подвижен и энергичен необычайно. Семиречью предан фанатично. Куда он только не совался с ним! В Париж, в Музей человека, где он вручил "великому Мортилье" доклад о каменных бабах; в Тулузу, где он говорил о них же со "знаменитым Картальяком"; в Мадрид, где он в археологическом музее изучал иберийские надгробья. В Берлин, на Корсику, в Тунис на развалины Карфагена. Все идеи и образы мировой истории, осевшие золотом, мрамором, гранитом и бронзой, этот человек хотел привлечь для того, чтобы они объяснили ему, что же такое каменные бабы его родных степей. Ничего из этого, конечно, не вышло. Карфаген и царство инков только вконец запутывали дело. Тайна так и осталась тайной. "Да, повторимость идей, как мне сказал еще недавно знаменитый Картальяк, но не общность народа, - меланхолично писал он. - Разве мы не видим египетских пирамид в Мексике, скифских курганов в долине Миссисипи, каменных баб русских степей в древнем царстве инков? Одни и те же причины могут породить одни и те же следствия". Вот и все. С него начал, тем и кончил! Чтоб шагнуть дальше, надо было обладать не только материальной, но еще и теоретической истиной, а откуда мог взять ее Кастанье? На мнимой схожести совершенно разных явлений и предметов вывихивали себе мозги и не такие головы, как многолетний секретарь Оренбургского археологического общества. Но, как теперь сказали бы, краеведом Кастанье был первоклассным: внимательным, знающим, рьяным, из тех, для кого история действительно была музой. О чем он только ни писал, что только ни описывал, в каком только уголке степи ни побывал и какие только истории с таинственными подземельями и скелетами с ним не случались! Писал он и о надгробных памятниках, и о сирийских надгробьях, и о неолитических стоянках, и о свастике, и Бог знает еще о чем.
Конечно, я и в подметки не годился своему предшественнику. Он действительно собрал всю индустрию каменного века: в его ящиках лежали кремневые топоры, стрелы, наконечники копий, обломки кремня, обработанного и круглого, может быть, остатки какой-то палеолитической Венеры. И керамика, керамика... то есть черепки, черепки... Из этих черепков можно было слепить добрую сотню сосудов.
"Гребенчатый орнамент", "гребенчато-ямочный орнамент", - писал Кастанье на этикетках. "Ямочный орнамент" - вот это и был самый древний рисунок. Просто лежал однажды человек на берегу реки, тыкал пальцем в песок и смотрел, что получится. И получилась линия, точка, снова линия, снова точка, и вот уже не линия и не точка, а рисунок. А потом кто-то, может, он сам, а может, другой, перенес эти линии и точки на горлышко сосуда и поставил его на огонь обжигаться. Так родился орнамент. И опять, видимо, ничего не произошло и никто ничего не заметил. Только старуха, постоянно дремавшая около огня, покачала головой да ребята завизжали, заплясали и стали просить, чтобы им дали подержать новый горшок в руках. Вот и все, что, вероятно, произошло в тот день у огня. Но орнамент уже родился. Он стал жить, расти, менять свое очертание, усложняться, обрастать новыми подробностями, тяжелеть. Теперь он занимал уже не только горлышко сосуда, но и весь сосуд целиком, заползал вниз, устремлялся вверх, извивался змеей, закручивался спиралями,! вспыхивал то тут, то там, действительно стал походить на гребень. Словно раскрылись человеческие глаза, и они увидели то, что не могло даже присниться: чистые геометрические формы. Не круглый лист, не треугольный камень, а круг и треугольник - линию и точку в самых разнообразных сочетаниях. И кроме линий простых, двойных, зигзагообразных, изломанных под разными углами, появились еще и квадраты, овалы и пирамиды. До неузнаваемости изменилась и сама линия. Теперь она падала на мокрую глину пучками, связками, тончайшим излучением, елочками и крестиками. Вот, вероятно, именно так на горлышке пузатого горшка - сколько же десятков тысячелетий прошло с той поры? - зародилась под пальцами мастера прекрасная и почти волшебная абстракция орнамента, к которому мы ныне так привыкли, что даже не замечаем его.
Под пальцами мастера! Я ведь употребил неточное слово. В том-то и дело, что творцом орнамента был не мастер, а мастерица. Не мужчина, а женщина. По отпечаткам пальцев, что сохранились на стенках посуды, ученые пришли к выводу: посуду лепила женщина. Вероятно, так и должно быть. Всякому свое. Мужчины каждый день видели смерть лицом к лицу, и была она то медведем, то пещерным львом. Орнамент прельщал таких охотников меньше всего. Вряд ли они понимали даже смысл и красоту всех этих черточек и ямочек. Слишком уж это было мелко и несерьезно, что-то вроде бус и ожерелья. Мужчины приходили к огню усталые и потные, покрытые своей и чужой кровью. В час отдыха они вырезали на куске кости одиноких мамонтов, бодающихся бизонов, гигантского оленя с откинутыми рогами. Вырезали они и самих женщин. Даже не вырезали, а высекали из кости и камня так, чтоб их можно было покрепче зажать в кулак. Это были прекрасные объемные животные с могучими бедрами, с телом, разделенным на круги и треугольники. Даже теперь радостно глядеть на эти каменные цветки - неповторимых палеолитических Венер.
Вот так и возникло два этих течения - конкретное и абстрактное. Так они и существовали десятки тысячелетий, каждое в своей области, одно на горлышке сосуда, другое на кости и на стене пещеры, не отрицая и не трогая друг друга.
Здесь нужно оговориться. Я пишу не об абстрактном искусстве, а об абстракции в искусстве, а это совсем разные вещи. Я убежден, что современный абстракционизм вырос совсем не из орнамента.
Первобытный человек - homo primigenius - "человек первородный", как почтительно называет его наука, был существом положительным и реальным. Красоту он понимал как меру и число, гармонию и соразмерность. Он подмечал эту гармонию и на коже раздавленной им гадюки (ведь и на ее чешую тоже кто-то нанес гребенчатый орнамент), в расстановке листьев на стебле, в весеннем звоне капели, в окраске и пятнах на крыльях бабочек, в смене дня и ночи, зимы и лета. По закону этой же четности и рассчитаны созданные им орнаменты. А абстракционизм пуще всего боится равновесия. Отразите его в зеркалах, и он сразу же умрет, превратившись в обыкновенную обойную ткань. Если великий кроманьонец уравновесил мир на горлышке сосуда, то художник XX века взорвал его динамитом и атомом, пропустил через мясорубку и то, что осталось, полными пригоршнями ляпнул на полотно. И оказались на полотне сгустки цветов, тени вещей, осколки форм. И опять надо звать кроманьонца, чтоб слепить из дымящихся, растерзанных кусков мира тихую, чуть слышную мелодию каменного века.
Я это впервые ясно почувствовал, рассматривая коллекции Кастанье. И еще мне очень нравились и сосуды сами по себе. Человек меди и бронзы был величайшим мастером своего дела. Его горшки прочны, как каменные. Да они и в самом деле каменные, глина в них смешана с песком и дресвой - крупной зернистой галькой (красные, желтые и зеленые зерна ясно видны в изломах). Она служит как бы кремневым скелетом сосуда, поэтому этот сосуд и живет бессчетное количество тысячелетий. В музее была масса разных сосудов. От маленького обгорелого горшочка, в котором, может быть, кипела похлебка из мамонта, до огромных, в человеческий рост, кувшинов... Эти-то были непростительно молоды. Хорошо, если каждому из них было по семьсот лет. Совершенно гладкие, несокрушаемые, с мастерски вылепленным горлом, со следами гончарного круга на внутренней стороне, они никакой исторической ценности не представляли, а мешали мне страшно. До меня в них уборщицы хранили тряпки и швабры, а в одном оказалось чуть ли не с пуд тыквенных семечек. Я сдуру рассказал об этом кому-то - и вот весь музей начал бегать ко мне за ними в перерыв.
- Дайте, пожалуйста, семечек.
Я махал рукой, и вот сосуд наклоняли, опрокидывали и лезли в него железным совком. Я все ждал, что кто-нибудь ахнет это чудище о каменный пол и оно разлетится. Но сосуд был просто несокрушаем. Как его ни грохали, как ни катали - а пол-то был каменный, - ничего с ним не случилось. А ведь еще с пяток таких сосудов - и мне пришлось бы выбросить из комнаты даже пивной столик и разбирать свой камни, просто сидя на корточках. Поэтому, когда однажды пришел в музей древний старикашка и рассказал, что в горах в колхозе "Горный гигант" весь клубничник усыпан осколками, а в конторе колхоза даже стоят два совершенно целых сосуда, нужно приехать и забрать, я подробно записал весь его рассказ, но никуда не поехал и ничего никому не сообщил. Я и свои корчаги давно выбросил бы на помойку, - они ведь тоже были из района "Горного гиганта", да как это сделать? Ведь на каждой же этикетка и запись: "Сосуд для хранения зерна. Эпоха караханидов (XI век). Из сборов И. А. Кастанье".

О старике этом - звали его Родионов - я еще расскажу. Как-то само собой получилось так, что с приходом его в музей все в моей жизни пошло кувырком.
Началось, впрочем, все с того, что рано утром мне позвонили из редакции республиканской газеты и попросили зайти к редактору. Я зашел. Секретарь-машинистка вынула из папки три странички с пышным заглавием "Индийский гость" и подала мне.
- Вот просили прочесть и дать заключение, - сказала она и снова уткнулась в какие-то листы.
При газете этой я состоял давно, катал прямо на машинку юбилейные статьи, давал информации о всех интересных приобретениях и находках нашего музея, консультировал, правил, знал всех, и меня знали все. Поэтому такие задания мне приходилось получать и выполнять часто. Но сейчас, только пробежав три странички четкого машинописного текста, я обалдел, онемел и вдруг шагнул прямо за стеклянную дверь, в кабинет редактора. Редактора не было, за его столом сидел заместитель - высоченный молодой человек в роговых очках и с трубкой во рту. Его недавно по распределению прислали к нам из Москвы, но он уже сумел задать тон всей редакции: "Старик", "Старуха", "А не пойти ли нам, старуха, в "Белую лошадь"..."
- Слушайте, - сказал я, - что это вы мне дали? Это же просто бред.
Он снял очки и стал их протирать. Это были, конечно, очки из оконного стекла, но я первый раз видел, чтоб он остался без них.
- Мнения насчет этого бреда резко разошлись, - сказал он. - Кое-кто считает, что, возможно, это и не вполне бред. Я здесь человек новый, ничего толком не знаю, так что... - И он улыбнулся, показывая великолепные круглые зубы, похожие на облупленные лесные орехи.
Но я даже вздрогнул: наконец-то я его увидел по-настоящему, его лицо, простецкое лицо хорошего деревенского парня, нос картошкой и бурые глаза в крапинках. Но именно это почему-то и рассердило меня больше всего.
- Значит, вы допускаете, - спросил я свирепо, - что удав может бежать из зверинца, проползти ч_е_р_е_з в_е_с_ь г_о_р_о_д. Вы представляете - через весь город! - базар, улицы, площади, парки, дворцы - и доползти до прилавков, свернуться на каком-нибудь из них и перезимовать под сугробами. Ну, знаете...
Но он уже был опять в своих роговых очках и поэтому снова стал насмешливым, неприступным и гордым.
- Ничего я, дорогой старик, не знаю, - отрезал он уже совершенно по-редакторски. - Я всего четыре месяца в этом городе и поэтому ничегошеньки не знаю. Но вот первый вопрос к вам как старожилу: был ли мальчик? Сбежал удав из передвижного зверинца или нет?
- Не знаю.
- Вы не знаете! Вы, старожил, да не знаете! Ну, а откуда мне, homo nowa, знать, а? - Он выдвинул ящик стола, вынул конверти положил передо мной. - Вот, пожалуйста. Читайте.
Я прочитал: "Бюро вырезок: "Газета... номер... от 6 августа... Сообщение нашего корреспондента "Индийский гость в окрестностях Алма-Аты".
"Алма-Ата. (Наш корр.)
Еще с прошлой осени по колхозу "Горный гигант" ходила молва о нежеланном госте. Его часто видели в роще. Зима прекратила эти разговоры, и только на днях "гость" вновь появился.
Увидели его в саду. Обвился он вокруг ствола и выбирал самые лучшие спелые яблоки.
Член колхоза Луценко рассказывает: "Шел я около часу дня через сад. Вдруг как что-то зашипит около меня: чуть на хвост огромной змеи не наступил. Серая. Длиной метра четыре. Как ствол средней яблони".
В последние дни в колхозе начали исчезать кролики. Оказалось, что в прошлом году из зверинца на колхозном базаре исчез индийский удав. Пробравшись за город, удав акклиматизировался и сумел где-то, пережить зимние холода. Сейчас принимаются меры к его поимке".
- Ну что?, - спросил заместитель, когда я бросил вырезку на стол. - Убедительно ведь, кажется: дата, фамилия, место, подробности? Я только развел руками.
- Хорошо, читайте дальше. Вот вам свидетельство очевидцев. Это уже заметка из нашей газеты. От августа прошлого года.
"Охота на удава", - прочел я.
"За последние дни в районе стана 6-й бригады колхоза "Горный гигант" участилась пропажа кур и кроликов. Колхозники знали вора, но на глаза он показывался редко. 8 августа ребята из 6-й бригады играли в саду недалеко от стана и заметили большую змею. Она поднялась до первых ветвей яблони, срывала яблоки и ела. Ребята догадались, что это удав, и побежали в стан. Колхозники вооружились веревками, длинными шестами, и когда пришли к указан- ному месту, удава уже не было.
Колхозники решили непременно изловить удава живьем",
Я. положив газету на стол и посмотрел на заместителя. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.
- Вот мы, - сказал он, - то есть редакция - и просим ваш музей дать нам научную консультацию на тему: существует удав в природе или нет. Но только точно, ясно, авторитетно, категорично. Понятно?
- Да понятно-то понятно, - сказал я, переминаясь. - Но неужели это вас действительно интересует?
- А как же? - опять очень весело удивился он. - Как же нас это может не интересовать, дорогой старик? Два года ползает по колхозам какое-то чудо-юдо, пугает народ, срывает работу, портит яблони, душит кур - возьмите, возьмите эти вырезки, покажете в музее! - и никто ничего не знает. Так кого же просить навести ясность, как не республиканскую научную организацию? Но если вы отказываетесь - хорошо! Тогда мы обратимся в филиал Академии наук.
- Да нет, почему же, - пробормотал я. - Почему же мы отказываемся? Мы совсем не отказываемся...
- Ну вот, я тоже думаю, что не надо вам отказываться, - улыбнулся он. - К тому же, материал интересный, необычный, его, конечно, и напечатают и перепечатают, но ясность нужна крайняя. Сами знаете, какое сейчас время, как смотрят на паникеров.
Знаю, знаю, ох как знаю...
Я что-то пробормотал, взял заметку и пошел в отдельный кабинет: надо было обдумать все как следует. Подпись под машинописными строчками, что дала мне секретарша, была: "Д. Никитич" (следовательно, понял я, Добрыня-змееборец). Но я сразу же узнал волшебное перо местного златоуста - Даниила Ротатора. (Так я и не знаю, фамилия это или прозвище.)
"Тихи вершины Алатау, густы и темны леса его, - писал Д. Никитич, - цветисты альпийские луга и полны чудесных плодов яблочные сады предгорий. Синяя птица прилетает в эти сады из Индии. Она гнездится, эта чудесная странница небес - голубого цвета с голосом флейты, - на таких недоступных скалах, куда не ступала еще нога человека. Никто не сумел до сих пор заключить в клетку синюю птицу! До недавнего времени она была единственным индийским гостем, посетившим наш город. Но вот появился и второй гость - молчаливый, таинственный и древний. Несколько лет тому назад наш город посетил передвижной зверинец. В нем были львы и тигры, барсы и пантеры, в бассейне плавал нильский крокодил, а в отдельном павильоне жила огромная, похожая на дракона змея. Днем она спала, свернувшись чудовищными кольцами, а ночью зеленые фосфорические глаза гада... (Колонка про эти глаза; про то, как удав гипнотизирует свои жертвы; про заклинателей змей, про факиров, полколонки про Саламбо и про ее возлюбленного питона и, наконец, колонка про то, как ночью удав загипнотизировал сторожа и сбежал. Как пришли открывать зверинец, сторож спал, растянувшись на каком-то ящике. Когда его растолкали, он сказал, что его загипнотизировали, - а что скажешь иное?)... С этих пор этот легендарный, библейский зверь поселился в яблочных садах Алатау. Два года он был неуловим и невидим. Но неделю тому назад бригадир шестой бригады колхоза "Горный гигант" Иван Федорович Потапов, обходя хозяйскими шагами свой участок..."
Тут я разыскал незанятый телефон и вызвал "Горный гигант". Подошли сразу. Грубый мужской голос спросил, кого надо. Я ответил: Ивана Федоровича Потапова, бригадира шестой бригады.
- Ну вот это я и есть, - ответил тот же голос. - Кто говорит?
Я ответил:
- Музей.
- Ну и что? - спросил Потапов.
Я сказал, что мы хотели получить от него кое-какие сведения.
- Это какие же еще сведения? - спросил он почти враждебно.
Я начал спрашивать его про удава: сам ли он его видел или слышал от кого и есть ли в колхозе еще кто-нибудь, кто его видел? Когда все это произошло?
Потапов слушал-слушал меня, а потом вдруг тихо спросил:
- Командировочные получил?
- Какие командировочные? - не понял я.
- Какие? - крикнул он вдруг. - Золотые! Я вот про твои дела отпишу и сам приеду сдам вам в контору, тогда узнаешь какие! Бездельник! Черт лохматый! "Подпишите мне, пожалуйста, командировочную". И я-то, дурак, подписал, мать твою... - Он с размаху бросил трубку.
Я постоял, посмотрел на секретаря-машинистку, почесал лоб - ничего не понял - и поплелся к себе домой.
Вот тут меня и поймал этот проклятый Родионов. Он сидел на лавочке и ждал. Около его сапог лежала на земле наволочка, набитая до краев чем-то твердым и угловатым.
"Уже на дом стали приходить", - подумал я и спросил:
- Вы ко мне?
- Так точно, к вам! - Он встал. - Мне сегодня сказали, что вы в музее не будете. А у меня сегодня выходной. Я в горах живу. Вот я и осмелился. Говорил он вежливо, но холодно и важно. И вообще он был весь какой-то подтянутый, с планшетом на бедре, этакий седенький козлик, с бородкой клинышком и строгими, выжидающими глазами. А сверх этого ничего: ни улыбочки, ни лишнего жеста. Парило вовсю, а на нем был бордовый шерстяной жилет и сапоги, на голове фуражка, на фуражке - малиновые "молнии".
"Не отвязаться", - понял я и сказал:
- Ну что ж, пойдем в комнату, - и толкнул ногой дверь. (Она у меня никогда не запиралась.)
Он осуждающе взглянул на меня, но ничего не сказал. В комнате было прохладно и темно. (Директор мне пожертвовал китайские занавески и жестяной вентилятор, и он целые сутки повизгивал и чуть не прыгал по столу.)
- Вы почтовый работник? - сказал я, подвигая старику кресло (кожаное, поповское, с бесшумно взрывающимися пружинами).
- Был, - ответил он, - сейчас уже на пенсии, работаю счетоводом в кооперативе дома отдыха "Каменное плато".
- А это что? Далеко от колхоза "Горный гигант"? - спросил я как будто вскользь.
- Да нет, рядом, - ответил он. - Они на прилавках, в саду, а мы внизу, через Алма-Атинку, у шоссе.
- А вы там кого-нибудь знаете? - спросил я. - Всех знаете? Бригадира Потапова не знаете?
Очень нехороший был у меня тон, какой-то напряженно равнодушный, выспрашивающий, фальшивый. Никак он не мог не заметить этого.
- Это бригадира из шестой бригады? - спросил он. - Нет, не знаю. Так видеть много раз видел, а вот говорить что-то не приходилось.
Я думал, что он спросит: а зачем мне нужен этот Потапов? Но он ничего не спросил, только сидел смотрел на меня и ждал, "Вот черт", - подумал я и спросил:
- Что, змей у вас там, говорят, появился? Не удивляясь, он пожал одним плечом.
- Да всякое говорят бабы. Я, откровенно говоря, не прислушивался. Мне это все ни к чему. - Он наклонился над своей наволочкой. - Я вот что хотел показать вам. Если разрешите, конечно...
Вся эта сухость, равнодушие, строгий взгляд, издевательская вежливость и учтивость - все это взятое вместе походило просто-напросто на вызов. И не знаю, зачем я протянул ему статью.
- Прочтите.
Он опустил наволочку, полез в карман жилетки, вынул пухлый сафьяновый футляр с золотыми инициалами, открыл, достал очки, надел, потом поднял со стола один лист и стал читать. Я смотрел на него. Читал он внимательно и хмуро. Прочел один лист, положил его на стол, взял другой, потом третий. Читал вдумчиво, не пропуская ни строки. Дочитал до конца все три листа, снял очки, спрятал в футляр, щелкнул им, положил в карман и сказал:
- Ну что ж, вполне художественно. Только вот про синюю птицу - зря, она не голубая, а темно-синяя с отливами, как вороненая сталь. И поймать ее тоже можно. Трудно, но можно. Я ловил. Это вы перемените. Это ведь дрозд, только зовут его - синяя птица. Так вот...
Он снова нагнулся, размотал бечевку на наволочке и достал довольно большую игрушечную лодку с тремя гребцами на корме. Лодка была черная, а фигурки - желто-палевые. Старик поставил игрушку на стол и посмотрел на меня. А я тоже смотрел на нее и думал: да где же все это - и лодку, и фигурки гребцов, стоячих, а не сидячих, - видел?
- Позвольте, позвольте, - сказал я, - да ведь это же... - Я хотел сказать: "Это же из музея игрушек", но почему-то осекся.
Вот только тут он позволил себе чуть-чуть улыбнуться, вернее, не улыбнуться, а только слегка растянуть углы рта.
- Узнали? - сказал он. - Точнейшая копия, могу сказать без хвастовства. Вот вырезал и подношу музею! Дар Родионова. - И он слегка даже поклонился.
- Спасибо, - сказал я ошарашенно. - Большое вам спасибо, но... я не знаю... - Я в самом деле не знал, как сказать ему, что эта игрушка - индийская или яванская джонка (даже не подлинник, а ремесленная копия) - ни на кой черт нам не нужна. Да ее и поставить негде, ни к одному отделу она не подходит. - Но только я не знаю... Мы ведь игрушки не собираем, мы республиканский музей.
А он уже опять подтянулся, одеревенел и смотрел на меня сурово.
- Не собираете игрушки? - спросил он любезно. - А вот эта, скажите? Это тоже игрушка? - Он снова наклонился над наволочкой и поставил на стол одну за другой несколько вещей: статую будды, позолоченную и раскрашенную - алые губы, голубые глаза, белый лотос в руке, потом золотого китайского дракона и наконец узорчатую резную башню, похожую на винтовую лестницу с карнизами, перилами, узорной верхушкой, - все это было сделано чисто и точно под слоновую кость. Надо сознаться, что такие работы мне приходилось видеть не часто.
"Да, но делать-то с этим что? - тоскливо подумал я. - Ну, будда еще туда-сюда - тут где-то рядом был буддийский монастырь, ну а все это..."
- Так вы полагаете, что все это игрушки? - спросил Родионов. Он сидел на стуле и не отрываясь смотрел на меня.
- Да нет, не игрушки, - ответил я неловко. - Будду мы у вас возьмем и оплатим...
- Ну вот и та лодка тоже не игрушка, - отрезал он и начал собирать и засовывать в наволочку все свои изделия. - Эта лодка мертвых из изобразительного музея Пушкина. Если вы археолог, то должны были ее видеть. Там даже фотографии с нее продают. Я по фотографии резал, а потом ходил сличать. А вы говорите игрушки! Для исторического отдела эти игрушки - первое дело.
Вот черт возьми, надо же, надо же так сесть в галошу! И главное: только что он сказал про музей Пушкина, как я вспомнил, что ведь десятки раз видел я эту барку и даже знаю, где она стоит - по правую сторону от входа, возле шкафчика с мумиями: мумия крокодильчика, мумия кошки, голова женщины на подставке, а рядом, в другом шкафу, на нижней полке - вот эта барка. Но доказывать или говорить что-нибудь, конечно, уже было ни к чему.
- Так вот будду мы возьмем, - тупо повторил я.
- Спасибо, не надо, - гордо отрезал он. - Пойду через парк, кину детишкам, пусть играют... Теперь вот какое дело...
Он полез в планшет и вынул оттуда что-то большое, плоское, завернутое в суровую тряпку, развернул тряпку, а под ней оказалась пергаментная бумага. Развернул пергаментную бумагу - в ней оказались три небольших осколка сосуда: горлышко, - донышко и стенка. Все это было здорово обточено водой. Но я сразу же узнал останки родной сестры своей корчаги. "Ведь притащит, идиот, две или три такие цистерны, - в "Горном гиганте" ими все участки засорены, - и не повернешься, и не посадишь никого".
- Откуда это у вас? - спросил я бессильно, вертя в руках обломки.
- Из колхоза "Горный гигант" - ответил он спокойно. - Как раз из тех мест, где голубая птица поет и удав ползает.
"Вот проклятый, - подумал я. - А ехать все равно придется". - Ну что ж, приеду посмотрю, - сказал я, вздыхая. - Вы оставьте здесь это все, я потом как-нибудь...
Но он сидел, смотрел на меня так-то я невольно спросил:
- Еще у вас чего-нибудь?
Он вдруг молча наклонился, полез в планшет, достал оттуда сложенный вчетверо лист ватмана.
- Что это? - спросил я, не протягивая руки.
Тогда он, сверкнув глазом, молча развернул, вернее распахнул, бумагу и положил ее передо мной на стол. Это был план. Зеленым карандашом были нанесены холмы, деревья, кудрявые кусты (так символисты изображали облака), а посередине прямоугольник с крупной надписью: "Копать здесь"
- Ну и что здесь выкопаешь? - спросил я уныло. Он сверкнул на меня глазом и ответил.
- Если копать по-умному, - это он подчеркнул особо, - то большие вещи можно найти.
- А именно, - спросил я, - корчаги? Никак не удавалось мне справиться со своим голосом. Как ни хотел я говорить тихо и спокойно, не получалось. Старик посмотрел на меня и отвернулся.
- Разнообразные, - ответил он, коротко опять посмотрел и опять отвернулся. - Два сосуда выкопаны, в правлении стоят, приезжаете заберите, а здесь целый римский город можно откопать.
- Даже уж римский? - улыбнулся я. - Ну, ну. А мне ведь было по-настоящему совсем не смешно. Я понимал: эта новая идиотская история мне будет стоить изрядно крови. От меня этот кладоискатель пойдет к директору, а у директора пропадают спущенные еще с начала года кредиты на научную работу, за неиспользованием их срезали в, прошлом году, срежут и в этом, а в будущем так и совсем не предусмотрят: раз не можете освоить, так зачем просить? Директор был человек новый, в музее никогда не работал, и этот свирепый старик со своими планами, черепками, римским городом, закопанным где-то тут поблизости, здорово может закрутить ему голову. Он ведь не знает, что такие приходят в музей чуть ли не каждый месяц. Один приносит карту местности, где зарыт клад Александра Македонского, другой отыскал в подвале чемодан со старыми бумагами, а в них оказалась десятая глава "Евгения Онегина", отстуканная на машинке, третий пошел гулять в горы, и там за ним вдруг погнался дикий человек, четвертый же... ну, вот этот четвертый сидит сейчас передо мной и свирепо глядит на меня. Он старый, восторженный дурак, но от него скоро не избавишься. У таких мухоморов не поймешь, чего больше - ослиной настойчивости или восторженной петушиной злости.
- Да почему же именно римский? - спрашиваю я уже вяло. - Ну пусть бы какая-нибудь Усуни или Саки, ну это еще туда-сюда, а римляне-то как сюда попадут? Они-то вон где жили!
Он усмехается. Я ему буду толковать про римлян! Так академик смотрит на шарлатана, выдающего себя за профессора.
- А что Александр Македонский воду из Сырдарьи шлемом черпал, вы знаете это? - спрашивает он меня в упор.
Этот проклятый Александр Македонский! Никуда от него не уйдешь в Средней Азии - он проходил везде, произносил афоризмы, зачерпывал воду шлемом, зарывал сокровища в каждом холме.
- Так ведь он же грек был, - кричу я, сорвавшись, - грек! Вы же слышите - Ма-ке-дон-ский! Значит, грек, если Македонский. А потом, где Сырдарья, где Алма-Ата? Есть разница?
Он усмехается все тоньше, все презрительнее.
- Никакой особой разницы. Обе в Казахстане. Сойдите вниз, взгляните на карту. А греки и римляне одной нации.
- Это как же так? - спрашиваю я ошалело.
- Да вот так, - отрезает он. - Античность!
Ну что тут делать и говорить? Я только развел руками, но это-то вдруг и вывело его из себя. Он даже фыркнул по-кошачьи.
- Ну что, что вы на меня машете? - зло заговорил он. - Махать нечего, если дело говорят. Там, коли хотите знать, уже находки сделаны. Пресса об них писала. Вам, как музейному работнику, первому надлежало бы знать.
- Это про римскую монету, что ли? - спрашиваю.
Он зло улыбается.
- Ага! Римскую? Признаете, что римскую? Так что ж, ее нарочно подбросили, что ли?
- Да нет, зачем же, - вяло отвечаю я, - кто ее будет подбрасывать? Монета, вероятно, подлинная.
- Ну и вот, - успокоенно кивает он головой. - Так бы и говорили с самого начала.
Тут и я засмеялся. Так уж это все хорошо получалось. Он крыл меня по всем швам!
А история с монетой была такая: год тому назад (значит, еще до моего поступления в музей) республиканская газета поместила на четвертой полосе большую статью: "Казахстан был римской колонией?" Знак в конце был чистым кокетством. Автор статьи, профессор Института национальной культуры Столяров никаких вопросов не ставил, а просто утверждал, и все. Утверждал же он очень многое. Казахстан от Арала до Тянь-Шаня, утверждал профессор, был частью римской провинции "Азия" ("остатки империи Александра Македонского"). Правил этой провинцией римский наместник Сабанар; он впервые ввел в колонии латынь вместо "бытовавшего там греческого языка". Случилось это, по всей вероятности, в двадцатых годах первого века нашей эры. На западной окраине Алма-Аты, "в районе нынешних садов и огородов", находился тогда центр провинции с правительственными зданиями и дворцом губернатора. Холмы, тянущиеся вдоль улицы Дачной, не холмы, а "могилы императорских особ". (Каких-каких?) И наконец, заключал он перечень своих открытий, "представляется несомненным, что клинопись, несколько осложненная по сравнению с ассиро-вавилонской и персидской, была в ходу в Казахстане две с половиной тысячи лет тому назад".
И обо всем этом поведала профессору римская монета, откопанная где-то в огороде. Статья иллюстрировалась ее перерисовкой. На одной стороне этой монеты был изображен бюст бородатого мужчины "в обычном римском шлеме", на другой - "фигура человека, освещенного лучами солнца". ("Ногами он попирает побежденные народы", - писал профессор.) Вокруг бюста шла надпись, которую автор расшифровывает так: "Imp[erator] Cave[t] Elin[orum] Mu[ndum] S an a [b ar] ", то есть "Император хранит мир эллинов Санабар". На обратной стороне около фигуры человека была другая надпись:
"Orines Mu[ndus]" - "Мир Востока", - и внизу непонятные буквы "Т. X. X. Т.".
Писалось далее, что монета эта совершенно уникальная. В Эрмитаже, правда, имеется динарий этого же самого Санабара, но надпись на ней халдейская, а не латинская. Английский историк Суингем относит такие монеты к началу двадцатых годов первого века нашей эры. Кончал профессор призывом ко всем научным учреждениям, археологам и краеведам произвести раскопки по Дачной улице. Лет сорок тому находили монеты, утварь, золу, столбики с орлами. Зола - следы кремации, орлы - знамя легионов.
Так можно же предполагать, какие сокровища хранят эти холмы!
Через два дня после этой статьи на дачные огороды двинулись люди с заступами и пятериками. И вскоре несчастные холмы выглядели так, как будто на них выпустили стадо носорогов. Но копались не только любители. (Ведь боевые орлы отливались, из чистого золота и серебра - передавалось из уст в; уста какое-то замечание профессора.) Вся десятая школа - самая большая в городе - вышла сюда на субботник с лопатами. А однажды, проходя случайно по этой же улице, я встретил Добрыню Никитича. Он шел, мудро и загадочно улыбался. Это был пузатый, грузный старик в пенсне, кокетливый и величавый, с розовой лысиной и острым подбородком. В городе его знали. Он преподавал литературу в пединституте и печатал эссе на литературные темы. И я читал их, когда мне попадались. Так, вероятно, возвышенно и мудро писал бы буриданов осел, если бы его научили грамоте. Когда мы поравнялись, Добрыня поднял руку, и я остановился. Поздоровались. Он спросил, читал ли я вечернюю газету. Я ответил, что нет, не успел.
- Прочтите, вам должно понравиться, - посоветовал он. - Я там поместил очень интересный этюд. Ничего особенного, конечно, но очень картинно и впечатляюще. Не понимаю, как они рискнули? - Он гордо хихикнул. - Такая, знаете, историческая миниатюра или мозаика золотом. Идут римские легионы, сверкают римские золотые орлы, дышат степи, гремит музыка... ну и тому подобное... Легионы ведет седой римский воин, изрубленный в боях. Ему уже пора на покой, но он все-таки хочет познать неведомое. Обязательно прочтите!
Статью Добрыни я прочитал через пять минут, стоя у газетного киоска.
"Жарко дышат надвигающиеся пески, - писал он. - Вспыхивает зарево степных огней, слышатся незнакомые и такие созвучные окружающему миру мелодии. Это просторы неведомой земли... Пески, конечно, не зеленые луга; бесплодные, равнины не хлебные поля. Но тот, кто ведет эти легионы, знает: надо идти на восток, свет оттуда... Это своего рода последнее рукопожатие земле... Странно, но факт: римские орлы в своем стремительном полете долетели до предгорья Алатау, и смежили свои крылья под алма-атинскими тополями. И там, где сейчас только зеленая трава да синее небо..." И еще, и еще, строк на двести этих "степных огней", "волшебных мелодий", "рукопожатий земле".
После того как я опустил газету, у меня было такое чувство, словно я напился касторки с сахарином. Но чувство-то чувством, а римская-то монета была действительно откопана в огородах на окраине Алма-Аты, и действительно я не считал ее подброшенной:
Поэтому и ответить старику на его вопрос мне по существу было нечего.

А он сидел на крае стула и глядел на меня с хмурой снисходительностью. Он уже понимал, что я окончательно зашился. Если монета подлинная, то не свят же дух принес ее на Дачную улицу. Значит, действительно римляне были тут.
- Слушайте, - сказал я горестно, - ну как вам все это объяснить? Ну, римская монета, ну Санабар там какой-то, не слыхал я такого среди римских наместников, ну, царек такой паршивенький периферийный, верно, был - значит, вероятно, мог быть и наместник Санабар. Но ведь грош цена всему этому. Разве римская монета - документ? Разве доказывает она что-нибудь? Эх, вот не были вы никогда коллекционером! Да вы знаете, сколько их разбросано по свету? Тонны! Десятки, сотни тонн! Римляне ими заплевали всю землю. Они как семечки. Нет места, где не валялось бы этого добра. Из рук в руки, из рук в руки - вот и дошла медяшка до алма-атинских огородов. А стоила она и тогда не дороже солдатской пуговицы.
- Да не медяшка она, а серебряная, - рыкнул на меня старик.
- Ну да, серебряная! А знаете, сколько в ней серебра? - спросил я. - Два процента! И того не будет... В этих бляшках девяносто восемь процентов примеси. Когда я учился в школе, любая такая монета шла у нас за двугривенный. Ну, много-много - за полтинник, если была побольше. У меня их полный ящик когда-то был. Так что, если эту ерунду еще учитывать. -
Он не стал терять больше со мной времени. Он попросту чинно встал, взял фуражку, надел ее, отряхнул брюки и пошел из комнаты. А на пороге остановился и сказал строго, укоризненно:
- Вот вы такие монеты по школьному делу за двадцать копеек или там за полтинник покупали, ящики ими набивали, все может быть, не спорю - чего не знаю, о том никогда не спорю, - да здесь-то она не покупная, а обретенная. Я же ее лично откопал в огороде. Так что вы меня не агитируйте. И может быть, действительно в Москве по всем улицам римские монеты разбросаны - чего не видел, того не знаю! - но здесь каждая вещь со смыслом... Вот так! И до свиданья.
И он забрал свои вещи и вышел. "Побежал к директору жаловаться", - понял я.


далее: Глава третья >>
назад: Юрий Домбровский. Хранитель древностей <<

Юрий Домбровский. Хранитель древностей
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   ПРИЛОЖЕНИЕ
   ИСТОРИЯ НЕМЕЦКОГО КОНСУЛА
   ПРИМЕЧАНИЯ
   ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация